?

Log in

Jul. 4th, 2010

Швейцарец в свойственном всем швейцарцам рассвете сил идет под друку с красивой русской. «Моя ты красаааавица!» - припевает он с упоительным акцентом. Научилa... В Цюрих стоит ехать хотя бы по той причине, что обязательной культурной программы здесь нет. Озеро с неотъемлемыми красивыми людьми на горизонте, немного узких улиц, плохо пахнущие сыром, максимальный минимум музеев. И охоленные вниманием заносчивые женщины, врущие, на вопрос «откуда?», что со Стокгольма. И все курят без угрызения совести, пьют от избытка, ничего не пропиваючи. Здесь все богато, шикарно. Крыши, углы, балконы. И мой друг Катя. Переехав в Цюрих,она немедленно стала к приятному моему изумлению да пониманию на высокие каблуки. Но скучает, скучает… Так я ей и говорю: ну чего ты, Кать, скучаешь? Мы-то со Стокгольма. Я в халате с твоего родного плеча, а ты в туфлях за хороших пару сотен... "Чокнутая!" - сказала она с удовольствием.

Счастливенько

Как упражнение в литературном переводе профессор преподнес на рассмотрение своим студентам отрывок, в котором доминирующее место занимала фраза: «Коньяк пролился на шубу». Тут же счел за необходимость оправдаться – это из Кафки. Я со знанием дела перебирала все возможные варианты, а Мария который день не могла сосредоточиться на литературном закулисье: свойственные мне старательность и скрупулезность тщетно пытались изъяснить смысл бытия кота на цепи и дуба у лукоморья. С нелюбви размениваться по пустякам личного характера тут я в который раз взялась за поэму. И опять по той весне, которая не идет, а, спьяну спит на ходу. Когда я увлеклась ею, пушкинской, в первый раз, брат перестал заедать сигарету семечками и уверенно перешел на горячительные. я советовала кисели, жалуясь на паркой кухне, что сосед привел девицу, в доме нет спичек и я требую покоя. К Дню физкультуры изображала инвалида, возражала дерзко школьной этике, что тихая любовь не всегда искренна, - зачастую просто скучна, - и женщины полнеют с возрастом не от доброты, а от пьянки. И что никто не говорит, что отказаться от привычки покупать все на вырост, просто, что мир – Нетроя, но я герой. На кухне родители, заедавшие мои мысли селедкой, бессомненно одобрительно пожелали мне счастливенько.

***

На индекс моего европейского местожительства письма не приходят вовсе. А жаль, мое последнее расквартирование хоть и довольно-таки скучновато, но однозначно неплохо – комната одного из тех итальянских ресторанов Мюнхена, на счету которых не наблюдается постоянных клиентов. И город этот один из тех неудобных, неоправданно дорогих, которых тяжело полюбить, но волей не волей приходится, что, в моем понимании, так же неудобно, как прикинуться еврейкой – как не старайся, уличат в подмене. Здесь я совершаю бесполезные попытки избавиться от детсадовской привычки молчать за едой – местные женщины озабочены, мужчины смущенны, – справедливо отмечаю полное отсутствие достоевщины то ли в результате социальной идиллии, то ли в результате глобальной американизации; веду дружбу со слушателем лекционного курса «славистики», потрясенным да моментально увядшем в гумбертовском комплексе; и наконец, заедаюсь завистью: здесь молодость понятие бесценное и неограниченное во времени, там же, дома, она в большой цене и высоком спросе, неоправданно коротка, временами чересчур болезненна и не всегда презентабельна. И еще, не скупясь на жестикуляцию и мимику, я постоянно спотыкаюсь на равнодушную интонацию соседей. Оттого ли довольно плоскостопо получается разговор. Одни приветствия.
А мама пишет длинные электронные письма про семейную брань: отец не способен понять даже ту душу, которую она вложила в пироги (хороши получились!), тетка обвиняется в давно неактуальной привычке стирать кульки, а я в несостоятельности соответствовать серьезным намерения моего возраста. (Что-то там еще было про горы нестиранных занавесок, расшатанные табуретки, неустойчивые перегородки). Я то поддакиваю, то возражаю, время от времени опираясь на легкость бытия бабки по отцовской линии – проводница Лида занималась контрабандой пуховых платков, умело давала взятки рубчиками, исключительно жарила курицу и солила рыбу. А сожитель-армянин готовил сладкий рис, по непонятным причинам отверженный сыновьями. Если во мне что-то и есть, служащее поводом для сплетен, то явно от нее.
Еще недовольные полусонные завтраки напоминают утра, которые начинались обыкновенно поздно, а значит хорошо. Я примеряла на себя плодотворность европейского кинематографа и страсть французской литературы, а моя сожительница упражнялась в немецкой грамматике, замечу, редко сомневаясь в построении сложносочиненных предложений. На первый взгляд у нас мало общего, если не учитывать дивана, короткой памяти, крепкой дружбы да затруднительного положения. Еще у нее длинные, липковато-сладкие пальцы, каллиграфический почерк и невразумительна грусть после просмотра мелодрамы. Вот я в который раз влюбляюсь в кинозвезду, страстно, не останавливаясь, заполняю открытки неразборчивым почерком (чтобы не перечитывать), а она невзначай напоминает о существующем порядке вещей. Старались вместе пить – я вела себя вызывающе и брутально. Подозреваю, она завидовала. К тому же, у меня хороший шпагат, большой рот и короткая память, у нее – красивые руки, плохое чувство юмора и серьезные планы на будущее.
Я же, мама, (отвечаю), чужим детям готовлю какао, вожу на утренние сеансы, и мне в голову не приходит спросить у кассирши в кинотеатре о возрастных ограничениях. (здесь же подростки ретиво относятся к собственной психике как однозначно ранимому понятию, не увлекаясь классикой ни в музыке, ни в кинематографе, ни в литературе и подавно.) Я отмалчиваюсь на их упрек в забывчивости и невнимательности. И, мама, я тут подумала, неудивительно, что у тебя уживаются преимущественно коты, но никак не собаки. Ты страдаешь бессонницей, напоминая мне невзначай, что старость – всего лишь последствия молодости. А я с гордость отвечаю на вопросы пятилетних, есть ли в моем городе небо. Восторженно отвечаю: есть. Да какое! И тут же неумело начинаю тосковать.

Родитель

Имя моего женственного родителя созвучно с медовым и праздничным словом «пряник» - идеальное словосочетание букв! Он сладкий, но однозначно неприторный на вкус и по-уютному мягкий на ощупь. Он один из немногих, кто возражает наречием «отнюдь», исключительно готовит торт «Трухлявый пень» и называет достижения современной техники другом. Он по своей природе непрост: много спит днем, портит зрение русской классикой ночью, исключительно слушает телевизор и всеми силами пытается удержать матриархат от полного исчезновения с планеты Земля. И он, бесспорно, находится не в выгодном (чтобы не сказать губительном), на сегодняшний день положении того человека, которого называют человеком хорошим в полном и осмысленном значении данного слова.
Мой женственный родитель, по-моему, уж чересчур женственный – переборчив, нерешителен, забывчив. И еще не умеет строить планы, злоупотребляет валокордином и оправдывает лишние килограммы привычкой пить кофе-чай исключительно с сахаром и под сплетни. К тому же фантазер, врущий белыми нитками, пессимист, с тактикой «бери, что дают да не вредничай», скандалист, капризно требующий долгожданного покоя от официально зарегистрированного сожителя, и попросту тот, кто существенно подслащивает мое по-молодому непростое существование.
Что касается «официально зарегистрированного сожителя», то здесь от полного непонимания стандартного вопроса «кого ты любишь больше?» у меня до сих пор выступают от негодования слюни и встают волосы дыбом – моего мужественного родителя просто невозможно ущемить в детском обожании. Ведь почитатель бубликов конфузится при маленьких детях, за что те принимают его за своего, равного и полноправного члена детской группировки.
Мой мужественный родитель ненавязчив и попросту незол. Он справедливо покушается бранью на всемирную экономику и не имеет дела с соседями. Получает неземное удовольствие от употребления пищи на газете и за стулом, не любит большие застолья, затянувшиеся семейные празднества и является одним из тех немногих, кто знает на вкус теплое слово «плачинда с кабаком». И еще: к уборке приступает инициативно, ударно, так, чтобы диван с буфетом существенно ощутили на себе чистую руку заядлого активиста. И он попросту тот единственный, кто может меня рассмешить.
Результат этого союза, то есть я, получился, честно говоря, сомнительный. Подозрительно ранимое, неприспособленное, неустойчивое чадо с невразумительной жизненной политикой и неспособностью уложиться не в один известный доселе порядок вещей. Чего не в коем случае не стоит порицать, а тем более соболезновать – отсутствие душевной пошлости я готова оправдать точно так же рьяно как пафосность лозунга «мир во всем мире».

По-настоящему

В истинном благородстве слова «по-настоящему» сомневаться не приходится. Без его недостаточного употребления в повседневном словарном запасе становится на душе как-то неполноценно, скудновато и мелочно, нескладно, тошно и отвратительно, – чего всеми силами так стараешься избежать! И, как назло, это самое – «по-настоящему» – всегда не здесь, а где-то там. И то ли по несостоятельности духа, то ли от недостатка интеллекта, крайне тяжело и, кажется, однозначно невозможно определиться с исключительно собственным, никому непринадлежащим «по-настоящему» - синонимом к «идеальное», с приставкой к слову «жизнь»…

ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Думаю – это так, чтобы за тебя краснели родственники, завидовали ровесники, боялись соседи и любили собаки. Это когда твой день рождения помнят все, а ты на очередное праздничное приглашение нагло, совсем не по-именинному спрашиваешь: «в честь чего созываешь?». Или когда делаешь кому-либо одолжение без злоупотребления благодарности и сам не дружишь с «спасибо». По-настоящему – это когда хочется что-то сделать – делаешь, а когда не знаешь, что делать – наедаешься домашней яичной лапшой, закусываешь добротным куском Наполеона собственного приготовления и ложишься спать.
ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Это когда кто-то отметил, что твоя квартира плачет-требует ремонта, а ты возразил – да Бог с ней! Это то самое, это для эстета сплошное неудобство и однозначно неприемлемый вариант, а для тебя – рай на земле. Словом, это выглядит точно так, когда по утрам твой женственный родитель заботливо гремит кастрюлями, в спешке добивает последнюю советскую посуду и закуривает очередную западную марку. Да еще на краю ванны на утро находишь недочитанного мокрого Набокова, на засоленном кухонном столе – жирного Довлатова, а среди недопитых бутылок – пьяного Жванецкого.
ПО-НАСТОЯЩЕМУ. По-моему, это когда пресса тебя официально именуют героем-интеллектуалом, что в наше время равнозначно сытому буржуа, а ты так и продолжаешь самостоятельно, в силу привычки, гладить рубашки и смахивать рукой пыль с подоконника. Это когда очередной современный Человек искусства спрашивает мнения с намерением услышать привычные комплименты, а ты в ответ бесцеремонно, с намеком, интересуешься состоянием его кошелька. И еще: ты любишь Кандинского не потому что сейчас его ценят все, а потому что его любишь ты. И никому не под силу испортить тебе аппетит, справедливость таки существует и все поправимо.
ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Это кромешный беспорядок в денежных делах и полный порядок в душевных. И когда порой думаешь: неплохо бы было полюбить раз и навсегда, а не в очередной и на время. И когда не боишься признаться, что на дух не переносишь артишоки, не любишь оперу да предпочитаешь союз «и» междометию «э».
ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Это когда поднимаешь себе настроение исключительно за собственный счет, ненужное умеешь пропустить мимо ушей, на неудачную шутку ответить удачной. И что в детстве ты мечтал стать летчиком и до сих пор мечтаешь лишь об одном, но великом и настоящем – о космосе.

Земляне

Местоимение «наши» как понятие стратегической важности принадлежит исключительно русским за границей – Наши как приоритет. Хотя по началу пребывания на чужбине ты всеми правдами и неправдами избегаешь официального членства в данной касте и, к слову сказано, оправданно. Ведь Нашего, по словам чужаков, видно издалека и однозначно ни с кем другим не спутать: невоспитанный, наглый, громкий, пошлый, угнетающий и сам себе на уме. И еще – консервативный, плоский и неоднозначный, – одним словом, – приземленный. Однозначно, тот, кого современное общество стыдится, не понимает, боится и старается избегать. Так что совершенно оправданно по началу ты стараешься подтвердить свой статус «я не сними». Но, как понимаешь впоследствии, совершенно напрасно.
Русский – это не национальность. Это черта характера, тембр голоса, запах и вкус. Это чувство какого-то неопределенного долга перед родиной, однозначной гордости и неподдающейся сомнению исключительности. Это то, что не свойственно никому другому, – способность добровольно и с удовольствием впадать в крайности, регулярно бросать начатое и если пить, то пить до белой горячки. Это то, что непонятно и неприемлемо для европейца: большие порции, маленькие тарелки, стограммовые рюмки, дешевое шампанское, манная каша на завтрак и песни за столом. Это то, что называется настоящей гостеприимностью – приглашение на котлеты и пироги, а не на чашку пустопорожнего кофе. Это никому более неприсущее умение терпеть и отдаваться.
Мы – это те единственные, кто не доверяют сводкам погоды и при этом верят в сказки. Мы молча едим за столом и ставим детей в угол. Кто еще помимо нас не поддался влиянию хромого феминизма? Мы предпочитаем высокий градус и не боимся низкой температуры. Мы носим шубы не в силу последним тенденциям моды, а в силу привычки. Мы пьем залпом за незастрахованное здоровье и не закусываем. Мы ни в какую не хотим уходить на пенсию, что для нас равнозначно уйти на покой. Мы ненавидим милицию и уважаем бандитов. Мы всегда немного недовольны и кем-то несправедливо обижены. Мы с удовольствием устанавливаем правила и с огромным удовольствием их нарушаем. И другой бы спорил – я не стану: у нас уйма недостатков, но больше преимуществ. Чего только стоит наша способность сегодня влюбиться, а завтра пожениться без малейших раздумий и сожалений. И даже не остановит квартирный вопрос, ведь «жить мы будем у родителей, в однокомнатной, на матрасе».
Русский хронически болен безработицей или находится в поисках выхода «из затруднительного положения». Отсюда умение довольствоваться малым и резкий нюх на все хорошее. И только наша интеллигенция остается до сих пор несостоятельной, чтобы не сказать, бедной.
Здесь способность одновременно учиться, работать, рожать и заводить любовника. Страсть к Новому году, заливной рыбе и салату Оливье. Домашняя консервация и недоверие к полуфабрикату. Любовь к комнатным растениям, печкам, раскладушкам и советскому кино. И гордость, что именно тебе принадлежит та самая душа, которая широка и непонятна.
Вот за этим всем и еще многим другим стоит невоспитанная, наглая, громкая, пошлая, угнетающая, консервативная, плоская, неоднозначная любовь к Родине. Одним словом – любовь землян к своей земле и местоимение стратегической важности «наши».

Человеколюбие. Соня

Если бы у моей матери родился сын, вероятнее всего, он бы жалел ее по-мужски и любил по-женски. Но есть я, «неблагодарная девица» и «распутная девка», которая все свои праздничные желания тщательно и аккуратно подводит к одному единственному: быть похожей на нашу соседку Соню. На ту Соню, которою отец именует чудачкой, а мама – непорядочной женщиной. И скорее оправданно, чем наоборот. Сколько себя помню, Соня регулярно подкрашивала губы без расчета на внимание, интенсивно изучала иностранные языки с определенным расчетом, и танцевала исключительно хорошо в прямом смысле слова, а не передвигала в такт музыке ногами в переносном. Казалось, что в ее ежедневнике значились люди очень нужные и ненужные вовсе, что она знает, где и кем та правда зарыта и что полного счастья не бывает, так что стоит довольствоваться мелочами. В общем, она выглядела счастливо-сагановской женщиной – прощалась с каждым мужчиной, который предлагал ей не просто сердце, а сердце узаконенное. И, казалось, не будет этому конца. Но как выяснилось впоследствии, Соня читала Кафку.  
Все знали Соню как умную женщину и хорошего человека, что, согласитесь, увидеть случается не часто. Она с довольствием одалживала на бутылку водки, хоть и порицала пьянство, покупала наглым подросткам сигареты без сопутствующего тому чтения о морали. Она всегда была готова пособолезновать, но уж никак не более. Любила трюфеля, десять долларов за шоколадную штуку, предпочитала большие города маленьким, слушала the Beatles и проклинала Йоко Оно. И поверьте на слово, Соня однозначно была женщиной-от-кутюр – в одном экземпляре и очень дорого.
Как-то даже у меня появилась надежда породниться с Соней: мой дядька был более чем просто серьезно намерен на серьезные отношения. Но, как оказалось, Соня не умеет (и не желает уметь) готовить, чего мой близкий родственник перенести уж никак не мог.
Я до сих пор хочу быть похожей на нашу соседку Соню. Ведь у моих родителей столько недостатков. Но именно с желания изучить эти недостатки и начинается та могущественная детская любовь, которую мы часто называем человеколюбием.


 
Порой я читаю исключительно женскую прозу. И хоть она и относится к трамвайно-вокзальному чтиву (как бы не упомянуть слово «литература»), она всегда предполагает исключительно хорошее настроение. Точно так же, как это предполагает еда на ходу – хорошее настроение без ущерба для желудка. И лишь, и только. Ведется ли там речь о страстных мужчинах и развратных женщинах, о страстных женщинах и развратных мужчинах – женская проза далеко не ушла от дешевой романтики и поношенной любви. Однако я человек классики, и поведу речь о классике, а точнее – о человеколюбии.
О том, что научиться любить человека по-человечески так же тяжело как идентифицировать свое собственное отображение на дне чашки – все как-то неловко, неудобно, да и, собственно, ни к чему. Но все же. Скорее часто чем редко хочется порадоваться за других и чтобы порадовались за тебя. И что вы – большинство значительно преобладающее над меньшеством – большинство тех, кто всегда готов поделиться сладким пряником и одолжить на бутылку водки, хоть и порицает пьянство.
Женская проза как раз об этом, о всем хорошем, что есть в этой жизни и за ее пределами. И без каких-либо размышлений о гуманности и порочности – все кардинально поверхностно, логически просто и по-доброму хорошо. Жирный шрифт льстит зрению, а краткость предложения отработана до идеального лоска. Песнь человеколюбия и при этом ни слова размышления о нем.
Однозначно, женскую прозу не стоит недооценивает и таки стоит изредка почитывать. Ведь ее содержимое всегда хорошо заканчивается. На любой вопрос всегда существует ответ, из любой ситуации найдется выход, справедливость восторжествует, а время если и не вылечит, то, по крайней мере, расставит все по своим местам. Люди ссорятся в определенное, нужное, подготовленное ко всему время, а не так, как это в жизни бывает – обязательно перед завтраком да на голодный желудок. И там часто не берутся во внимания чужие недостатки, быстро забываются предумышленные злодеяния и не учитываются пустяковые проявления морального разложения. Приветствуются глупости, не порицается материальное и корыстолюбивое. Прощается предательство и допустима измена. Не признаются даже самые оптимально-необходимые принципы. Все объяснимо. И все гуманно. И совершенно все равно, в чем смысл жизни. Однозначно неинтересны выводы психоаналитиков, скептиков и анархистов. И да, возмездие-таки существует. Где-то существует. Где-то и потом. А сейчас читается женская проза, и она не учит, не злит, – она просто-напросто не портит настроения, она просто-напросто заражает человеколюбием, хотя порой сама далеко негуманна.


 
Правильный выбор именно Того города не уступает в стратегии и тактике выбора именно Того суженного – все должно быть исключительно хорошо, исключительно сладко. Насколько серьезным и важным этот выбор оказался для меня, я осознала всеми своими конечностями лишь теперь, теперь, когда оказалась совершенно не в том, не в моем, городе. И здесь уж точно не стоит напоминать мне о том, что лучшее место на земле – это та улица, и тот дом… да, глупо отрицать, но стоит заметить: городским жителем однозначно становятся, а не рождаются. 
В маленьком городе все выглядит как-то немногообещающе, незаманчиво, утомительно и просто скучно. Вездесущие надоедливые дети подтверждают твое намерение существенно повременить с собственными. Все мужчины поголовно женаты. Воздух слишком чист и, как ни странно это звучит, но часовой полюс совершенно иной – работают исключительно днем и спят исключительно ночью. И все как-то не спеша, потихоньку. Травяной чай с блинами, чтение немецких бестселлеров и диско для тех, кому чуть-чуть за тридцать. И с каждым днем возрастающий интерес к кулинарным книгам, тоска по мягко говоря сумасшедшим соседям, забитому, наглому отечественному транспорту, такому знакомому от недосыпа привкуса во рту, а вместе с тем – литрам утреннего кофе и по такой, как оказалось, родной и, что самое главное, правильной философии: жизнь коротка и стоит поспешить, чтобы все успеть вовремя. 
Мой сосед, красивый женатый мужчина, в первый день нашего знакомства сказал как отрезал: «Три недели». То есть, двадцать один день – таковым оказался мой срок. На двадцать второй закатили в честь меня прощальный вечер, преподнесли в подарок стопку тех самых немецких бестселлеров, искренне пожелали удачи в многообещающем мегаполисе. В большом городе, где удачу не так уж легко найти в грязноватом воздухе и непрекращающимся шуме-гаме, среди массового безразличия, заоблачно дорогих ресторанов и по-заманчивому надежных BENZов. Но ведь в большом городе поиск значительно интересней!


 

Как жертва фантазий писателей-гуманистов с почетным ярлыком «школьная программа», родительский отрок добровольно-принудительно благоволил героям толстопузых хрестоматий. И долго хранил им верность. До жаркой поры, до летнего времени: тогда каждая труженица-отличница добиралась к гениальному бюрократизму Кафки, изощренному бесстыдству Сартра, приятному на вкус, звук и цвет слову Набокова. Тут-то и начинались формироваться те по-взрослому серьезные взгляды на жертвенность, любовь, героизм, дружбу. Тут оказывается, что реальная превратность нашей жизни нередко имеет запах приторного зловония, и разглядеть своих собственных героев согласно этим самым жестоко-злополучным взглядам оказывается не так-то просто. Скрупулезность в поисках привела к моему по-взрослому жертвенному, героическому, дружественному. Собственно, про человека здесь пойдет речь.

В свое время Роде повезло родиться внуком Героя Советского Союза и, таким образом, получить полные права на внушительных размеров жилплощадь. На улице Екатерининской. Тут замечу, что внешне он вовсе не соответствовал статусу заветного жениха. Такое вот себе: худые руки в поношенных брюках. Родя из того рода мужчин, которые волнуются при виде нечаянно припущенной бретельки бюстгальтера, словно при движении вода в бутылке. Не вульгарен, консервативен – верит в святость брака, нуждаясь в регулярном и ненавязчивом внимании преимущественно красивой и хозяйственной женщины. Родя – хороший любовник – в любви ему можно доверять. Собственно, как и моим глазам: обворожительный Родя на богемном Монмартре. На мой вопрос «как?» я получила лаконичный ответ: «При желании каждый из нас в состоянии побывать в раю хоть однажды. Вот ты, например…». Трудно с этим не согласится. Но нужно быть Родей, чтобы туда неоднократно попадать и, соответственно, оттуда неоднократно возвращаться. 

Про этого добродушного малого с полной готовыми формулами гениальной жизни головой говорят: такие как этот умели ходить до своего рождения. Духовный винтаж в антикварной оболочке. Постановщик собственного настроения. Поклонник простоты мысли, простоты лент кинематографа – простоты гениальной. Не лезет в споры, не кривит душой, не злит соседей. Любит Бога, мать, Отечество, моря и океаны, блины и русскую водку. Не обижен удачей, не обделен проведением, помнит про сногсшибательную мудрость предков, не удивляется болезненной пошлости современников. В его жизнь хочется ворваться, ощутить ее на ощупь, попробовать на вкус, удостовериться в ее липкой сладости, заразительной подвижности.

Родя никогда не отвечает на вопросы прямо, и самого его редко что интересует в людях. Лишнего не взболтнет, умеет отказывать в просьбе. Любит повторять, что безотказность напоминает врожденный порок сердца - ко многому обязывает. К тому же при нынешнем раскладе дел безотказность попахивает слабоумием, ну, в крайнем случае, проституцией. Так что, в этом случае Родю жертвой никто называть не смел. Хотя, по-моему, он состоит в жертвенных связях с никому ненужным курением (совершенно неизящно, регулярно, но по-божески, -  выкуривая исключительно по полсигареты), с кровной религиозностью своей матери, да с дырявым диваном под своим окном. Тем окном в той стене той комнаты с тем высоким потолком в том доме на той улице Екатерининской в том самом городе! И где вы еще видели, чтобы человек был уверен в своем счастье как в чем-то незыблемом, считал его за обязательное необыкновенное,  при этом обыденное, доверял своей оседлости, без малейшего желания умчаться, бросить, плюнуть, забыть, начать… наверное, для такой необъятно-приятной легкости бытия необходимо родиться в нужном месте, в нужное время и под нужной звездой.

Под конец замечу, что моим самым большим преступлением в этой жизни однозначно был бы отказ обворожительному Роде угостить меня «черной икрой под графскую водку», уложить спать на этом перевидавшем виды диване и накормить утренними сырниками с медом. Ведь зная такого человека как Родя, продолжать банкет хочется до бесконечности.